— Конечно, была. И это действительно очень грустно.

— А где еще ты была? — Он решил сменить тему. Незачем разговаривать о мрачном.

— О, я была на приеме в Риме… на демонстрации моделей в Париже… в Лондоне на встрече с королевой… «Киска, киска, где была?» А была я в Лондоне, чтобы посмотреть…

— Кизия, ты невозможна, но восхитительно невозможна.

— Ага. — Она сделала большой глоток из своей чашки. — Но я скучала по тебе. Просто кошмар, если никому нельзя рассказать, чем ты на самом деле занимаешься.

— Так давай встретимся, и ты мне обо всем расскажешь. Как насчет ланча в «Ля Гренвиль» сегодня?

— Отлично. Я должна встретиться с Симпсоном, а потом — сразу с тобой. А как твои дела?

— Все хорошо. И знаешь, Кизия…

— Да? — Вдруг голос ее изменился — хрипотца исчезла, он стал мягким и грудным. По-своему она тоже любила его. Уже почти двадцать лет он был ей вместо отца.

— Я правда счастлив, что ты вернулась.

— А я счастлива оттого, что есть кто-то, кому на это не наплевать.

— Глупышка, ты говоришь так, будто никому больше нет до тебя дела.

— Все это называется синдромом бедной богатой маленькой девочки, Эдвард. Профессиональная болезнь наследниц. — Она засмеялась, но что-то в ее смехе настораживало. — Увидимся в час.

Она положила трубку, и Эдвард вновь устремил взгляд за окно.

За двадцать два квартала от Эдварда Кизия лежала в постели, допивая чай. На постель навалена кипа газет, а рядом на столе — целая груда почты. Шторы подняты, и из окна открывается мирный вид — сад за соседним домом. На кондиционере чирикает птичка. И тут раздался звонок в дверь.

— Черт побери! — Задумавшись, кто бы это мог быть, она стянула со спинки кровати белый шелковый халат. Догадка пришла быстро и оказалась правильной. Когда Кизия открыла дверь, мальчик-пуэрториканец с тонким, нервным лицом протянул ей длинную белую коробку.